Life of great mathematicians. Ivan Petrovsky

28 December 2021, 10:40

Original post by Arzamas (In Russian)

English version/Russian version

Ivan Georgievich Petrovsky (1901-1973)

An outstanding Soviet mathematician and figure of national education. From 1940 to 1944 he was the Dean of the Faculty of Mechanics and Mathematics, and the rector of Lomonosov Moscow State University from 1951 to 1973. The main areas of his scientific research include the theory of partial differential equations, qualitative theory of ordinary differential equations, algebraic geometry, probability theory, mathematical physics. Hero of Socialist Labor. He was awarded five Orders of Lenin, three Orders of the Red Banner of Labor, as well as medals and foreign orders: the Hungarian Order of Labor 1st class, Patriotic Order of Merit 1st class (GDR), the Order of Cyril and Methodius 1st class (Bulgaria), The National Order of the Legion of Honour (France). Winner of two Stalin Prizes. Honorary Doctor of Charles University (Prague), Bucharest, Lund, Sofia Universities, foreign honorary member of the Academy of the Socialist Republic of Romania.

Narrated by Yuliy Ilyashenko, Doctor of Physical and Mathematical Sciences, Professor of the Mathematical Faculty of the Higher School of Economics, Rector of the Independent University of Moscow

Petrovsky was a unique person. There were a lot of excellent mathematicians at that time, and one can argue which of them is the first. Usually, they say it“s Kolmogorov. But there was not a single person who did as many good deeds as Petrovsky. And that's what I admire about him, and that's why I decided to talk about him. In addition, Petrovsky is my mathematical ancestor: he is the teacher of one of my two teachers, Evgeny Landis (my second teacher is Vladimir Arnold, a student of Kolmogorov).

Ivan Georgievich became famous for three aspects of his life. Firstly, he was a great mathematician, secondly, a great rector of Moscow University, a builder and creator. His third side is the humanities: unusually strong, extremely rare and perhaps not as known as the first two. In many published texts there is a saying that during his life Petrovsky did ten thousand good deeds. There is such an expression “to turn the tide” and usually a “tide” turnes for worse. Petrovsky had power, passion and the ability to turn people's destinies for the better. And not much has been written and said about this. Since a lot of time has passed since his death, most of what he did is sinking into oblivion, but some things are recorded, and maybe I'll add a little today.

About Petrovsky as a mathematician

What did Petrovsky do in mathematics? There are several areas of mathematics that are quite understandable to the general public. Everyone knows what a circle is. And if you draw a circle on an elastic sheet and stretch it, you will get an ellipse. If you look at the Shukhov Tower, it consists of several sections. The contours of these sections are hyperboles. There are also parabolas glorified by Alexey Tolstoy in the fantastic story “Hyperboloid of engineer Garin”. But he as a humanitarian confused hyperbola and parabola; the properties of the reflector used by engineer Garin are of paraboloid, not a hyperboloid.

Parabolas, hyperbolas and ellipses are directly related to our practical life. Here is another illustration of what an ellipse is. Say a glass on the table, it's round. If you look at it from above and from the side you can see that its upper edge is an ellipse, not a circle. It turns out that these concepts have incredibly deep development in mathematics, and in two directions — in the so-called theory of algebraic curves and in the theory of partial differential equations.

Partial differential equations also describe the processes that we constantly encounter in everyday life. I'm talking and you can hear me. This is how the wave equation works. It belongs to the number of hyperbolic. If you take a cold glass in your hand, gradually your palm will start to cool down and the glass will heat up. This is how the heat equation works and it is parabolic. If you pull a soap film over a wire contour then it will take an equilibrium shape which is controlled by an elliptical equation. These equations are special cases of a huge physical reality, which is described by a huge mathematical theory.

In a complete systematic form, this theory was created by Petrovsky in the late 30s and early 40s. He divided partial differential equations into elliptic, hyperbolic and parabolic. One of his most famous works is a work on lacunae. “Lacuna” in Greek means a “gap” or a “hole”. The essence of the matter is as follows. If you screamed and your scream lasts for a long time then someone from afar does not hear the sound as you started screaming, but then the sound reaches them and they hear it for a while, and then the sound stops. This is the so-called gap in the propagation of the sound wave. It has passed, and it is no more - an emptiness, a lacuna. If our space were two-dimensional, which of course, is very difficult to imagine, and we lived on a plane then the same equations would have a different effect. The scream would never end: having reached the listener, it would continue to last indefinitely, fading more and more, but continuing to sound. Thus, the equation of sound propagation, the wave equation, behaves differently in two-dimensional and three-dimensional space. And in the most general form this effect was studied by Petrovsky.

He studied a large class of hyperbolic partial differential equations and identified those that have gaps and those that do not. My teacher Landis told me that this work cost Petrovsky such a strain that for some time his relatives saw physical signs of fatigue in him.

We can say a few words about algebraic curves. Both an ellipse, a parabola, and a hyperbola are given by equations. Students study them in their first year not only on mathematical faculties. But the equations can be complicated. It is possible to complicate the formulation of the problem of ellipses, parabolas and hyperbolas, and so we will come to one of the famous problems of the twentieth century posed by mathematician David Hilbert. Petrovsky solved this problem to a very large extent and, in particular, corrected the mistake that Hilbert made himself. And Hilbert was one of the greatest mathematicians at the turn of the century.

I can tell you one curious case. Listening to a report, Petrovsky became especially excited when they speak on some theorem. He said, “That“a a very nice theorem — whose is it?” - “Well, it's yours, Ivan Georgievich,” the speaker replied.

About the Petrovsky“s deanery

Petrovsky was a wonderful administrator. He once said, “Administrative work can be entrusted only to those who hate it.” And as an administrator, he has done incredibly much. Before he reached the age of forty, he was elected dean of the then newly formed Mechmat - the Faculty of Mechanics and Mathematics of Moscow University stood out from the Faculty of Physics and Mathematics. The time of Petrovsky's deanery fell on WWII. Petrovsky supervised the evacuation of the mechmat to Tashkent, and then to Ashgabat and Sverdlovsk. Petrovsky took care of the lives of faculty members and students in the evacuation. Petrovsky also organized a return to Moscow. And when it became clear that victory was not far off and the faculty would live stable again, in the summer of 1944 Petrovsky asked to be relieved from office as dean.

How Stalin appointed Petrovsky rector

In 1951, Ivan Georgievich was appointed rector of Moscow University and stayed there for more than 21 years until his death. In 1951, the construction of a new building on Vorobyovy — then Lenin — Hills was in full swing. The construction, the arrangement of faculties locations largely fell on the shoulders of Petrovsky. And at the same time, he made sure that the learning process went smoothly in the old buildings.

They say that he was repeatedly offered the rector position and he refused. Finally, at some meeting, Stalin had a conversation about who could be a good rector of Moscow State University, and he was informed about Petrovsky, but he refused. Then Stalin wrote with his own hand: “Appoint Petrovsky rector of Moscow University,” and doubts were removed. And yet this assignment is completely surprising and incomprehensible. At that time, people of the party and consonant with the state ideology were nominated for leading positions. Petrovsky was a non-partisan man and remained so.

About the office on the 9th floor

Petrovsky was incredibly accessible — anyone could come to him with their problem. It was known at about what time one can come. They would go up or down to the 9th floor to the dressing room of Petrovsky's office whith two elderly and very kind secretaries of “old school”. And they would say that Ivan Georgievich would come out in a few minutes. Petrovsky was rapidly leaving his office and addressing the person who was waiting for him.

The students told him: “Ivan Georgievich, rectorship deprives you of the opportunity to create. Don't you want to return to scientific creativity?” He answered: “If I stop being a rector, I will do some more good works; if I am a rector, thousands of such works will be done at the university.”

About the organization of new departments and support of disgraced scientists

Petrovsky organized a lot of new laboratories and departments, and faculties too. During his rectorship, 70 new departments and more than 200 laboratories appeared. For example, it was absolutely impossible to create a department of genetics at the Biology Faculty in the 50s. It was impossible to recruit such giants as Timofeev-Ressovsky. Petrovsky organized the Department of Physical Methods in Biology at the Faculty of Physics (it“s an approximate name), and there all disgraced geneticists gave lectures quite legally, including Timofeev-Ressovsky. The ruling system persecuted people of non-Aryan origin and generally non-partisan. Petrovsky used all his strength to ensure that talented people remained at the university. For example, extremely talented graduates of Pyatetsky-Shapiro and Berezin were sent to teach in secondary schools and in the labour schools. But Petrovsky used his power to ensure that they were first hired part-time and then transferred to the university for a full-time job.

Another case of opposing anti-Semitism

My teacher Landis was not accepted to graduate school, even though he went through the entire war, had wounds, military awards and a reputation as one of the most talented students on the course. But as a Jew, he was not accepted to graduate school and was sent to teach at a labour school in the railway system. At some point Petrovsky invited him to work at the university. The administration told Landis that if he found a replacement, they would let him go. Landis found a replacement, but they did not let him go. After that, history repeated itself. He was again told that if he found a replacement, they would let him go. He found a second replacement — they did not let him go. Then Petrovsky told him to just stop going to this job and start working at the university. Landis was summoned to the so-called linear court, the court of the railway department. Petrovsky told him not to come to court in any case. And in the end, justice prevailed: Landis became an employee of the university, and the railway department dropped its claims.

About the way to hire talented graduates

Perhaps even more expressive is the way in which Petrovsky hired the most capable students of graduate school. This applied to Vladimir Arnold, Yakov Sinai, Dmitry Fuchs, and many others. I was also touched by this method. After completing full-time postgraduate studies, it had to go through the distribution procedure. Three organizations had to agree for a person to be accepted to the university: the trade union committee, the party committee and the administration. For people with no public merits and with a “sin” of being of unwanted nationality, it was almost impossible to pass this procedure. Petrovsky bypassed this procedure. About six months before the end of graduate school, he transferred a graduate student to a correspondence graduate school and with his rector's authority took them as an employee to the university. Surprisingly, this scheme was not blocked. In this way, Petrovsky recruited the core of the staff of the Golden years of mechmat.

About the of the party сommittee mechmat and the Petrovsky mechmat

I have been working at the mechmat since 1968 and continue to work now, so for more than 50 years. My pre-perestroika experience boils down to the fact that there were two mechmats: the mechmat of the party committee and the mechmat of Petrovsky — a big force, the golden team of the faculty, a community of talented and united people who thanks to the power of Petrovsky, could realize the talents inherent in them. Contrary to the party committee's mechmat, Petrovsky's mechmat gained enormous power and became famous all over the world.

About the  Letter of 99 and the end of the Golden Age

In 1968, many employees of the mechmat signed a letter in defense of mathematician and dissident Alexander Yesenin-Volpin so the confrontation between the authorities and the intelligentsia finally reached the mehmat. It began with the fact that the writers Yuli Daniel and Andrei Sinyavsky who published their works abroad with pennames that were finally revealed, were trialled, and sentenced to prison terms. Dissident Alexander Ginzburg wrote or rather compiled a “White Book” collecting all the reviews about the trial of Daniel and Sinyavsky, from the most communist to the most bourgeois, and made this book public. Although he was not hiding and although the book contained just documents he was also brought to court. The court was open, but in the Soviet way — all the seats were provided to the state people. Yesenin-Volpin went to Petrovka 38, demanding a pass to this court. From there, he was sent to the madhouse. And then the mathematicians stirred up and wrote a very sharp letter in defense of Yesenin-Volpin. 99 people signed it.

The wheel of history finally rolled on the mechmat. A thunderstorm broke out: the university party committee wrote a complaint to the Central Committee that Petrovsky had ruined ideological work at the university. After that, the destruction of the Petrovsky mechmat began. The rules at the faculty have changed dramatically. Efimov, who was the dean of the golden time at the mechmat, was replaced by Ogibalov, an elderly man who was a party organizer at the mechmat in 1937. The anti-Semitic admission at the mechmat has started — I wrote an essay about this “The Black 20 years of the Moscow State University“s Mechmat”. This period lasted 20 years. Arnold conveyed Petrovsky's words: “I would not like to see with my own eyes how my life's work is being destroyed.”

But Petrovsky's life's work was not destroyed. The best traditions of the mehmat were embodied by an Independent University to the best of its ability. And now these traditions are embodied by the HSE Math Faculty. In addition, the fire lit by Petrovsky on the mechmat never completely died out. I would like to hope that now it is flaring up with renewed vigor.

About the pressure of the system and the fight against it

Sadly, Petrovsky as a rector had to do things that he would never have done if he had not been under pressure. For example, the authorities decided to deal very cruelly with those who signed a letter in defense of Yesenin-Volpin — professors were deprived of professorships. Petrovsky urged those who signed to take back their signature. If a person took away the signature, no reprisals were applied to him. But in relation to those who showed firmness and refused to take away the signature, Petrovsky was forced to carry out an instruction from above, to punish these people undoubtedly against his own will. The students said to him: “Ivan Georgievich, what are you doing?” He replied: “I can easily do as you advise me, but then I will cease to be rector in three days.”

Petrovsky constantly lived in a struggle with his environment and with the whole system as a whole, despite the fact that this was one side of his life. The other side was that he strengthened and created the power and glory of our country and science, and the system fully accepted this and wanted the same. So Petrovsky's life was in a certain sense dual - both in agreement with the system and in constant confrontation with it. No wonder Petrovsky was not only the rector of Moscow State University, but also a member of the Presidium of the Supreme Soviet of the USSR.

About working as a janitor in a kindergarten

People are not born great mathematicians, they become them. And I would like to say a few words about the early years of Petrovsky's life. He was born in 1901. He was 16 years old when the revolution started. In 1918, he returned to his hometown of Sevsk after beginning to study elsewhere. He came from a merchant family and understood that his family belonged to the social stratum that was subjected to repression during the revolution. He said that they should leave Sevsk and go as far away as possible to a place where no one knows them. The family went to Elisavetgrad and that saved them.

A few years later, Petrovsky got the job as a janitor in a kindergarten. It surprised me for a long time, until finally I found out the reason. One year of janitor job changed Petrovsky's social status: from merchant descendant he became a proletarian and as such could enter a higher educational institution. This restriction was completely non-formal — for example, my father, who was born into a noble family, never received a higher education and defended his PhD thesis, and then his doctorate without having a university diploma. In kindergarten, Petrovsky met his future wife Olga Afanasyevna, who was the head of it, and this determined his fate for all future years.

About mathematics, struck by its beauty

In his younger years, even before working as a janitor, he read Dirichlet's book which struck him with its beauty and forever attached him to mathematics. After that, he decided to enter the mathematical faculty and in 1922 he entered mechmat. In 1927, he welcomed the First All-Union Congress of Russian Mathematicians on behalf of the students; at the same time he entered graduate school with Professor Egorov, from which he graduated in 1930. The year 1930 was tragic for Egorov. He was a convinced monarchist, did not hide his beliefs and was arrested. A year later, he died in a prison hospital in Kazan. Petrovsky was never afraid to say that he was a disciple of Egorov, even though at that time it was dangerous. These are a few words about how Petrovsky grew into his full scale.

How Petrovsky helped people

I will tell you a few stories that were not included in the publications and that I heard from different people. A certain student in the 40s participated in a philosophical circle, whose members gathered and studied non-Marxist philosophers. They were all imprisoned. Happily, the hero of our story left the camp after only five years. He tried to recover at the university — he was sent from one vice-rector to another, and so he walked in a circle that had no end in sight. Finally, he came to an appointment with Petrovsky and told his story. Petrovsky asked: “Can you prove that you have been rehabilitated and not amnestied?” He said: “I can.” And Petrovsky wrote an order to restore it. “Rehabilitated” means “found innocent”, and “amnestied” means “forgiven”, that is, the guilt has not been removed, and the person is simply no longer punished.

Another story my colleague told me many years after it happened to him and his mother. In the fourth year of the mehmat, the narrator tried to solve some problem, to do something outstanding. He did not succeed, he spat on everything and went on a geological expedition. And he, as a debtor who did not pass the session, had to be expelled. His mother went to Petrovsky, taking a test card, and told Ivan Georgievich the whole story, explaining that her son was an excellent student, and showing the test card as proof. But by mistake, she did not take his credit card, but her daughter's credit card. Petrovsky was not angry and, despite this blunder, immediately ordered the restoration.

Another episode was recorded by Vladimir Tikhomirov. University professors were given apartments in the new university house. Nikolai Efimov, then not the dean of the Faculty of Mechanics but just a professor, was given an apartment on the ninth floor. Petrovsky knew that his daughter had a heart condition: he made corrections in the list, the apartment moved to the third floor.

About ten thousand good deeds

Iosif Shklovsky after knowing about of Petrovsky activities, concluded that during his life he had done ten thousand good deeds. When I thought about Petrovsky's activities, his attitude to himself and to people, it began to seem to me that only a person living in the world of Christianity could live such a life. I knew that the Leningrad academician Olga Ladyzhenskaya, a student of Petrovsky, was a Christian and did not hide it. I asked her if Petrovsky was a believer. She replied that he was indeed and told me which church he went to and how he lived his Christian life. It is amazing to what height the Soviet government raised a non-party believer who was obviously acting not in harmony with it. But thank God that it happened, and although I do not like the Soviet government, but the fact that it did so speaks, undoubtedly, in its favor.

In 1969, Petrovsky had a severe heart attack, and it was unclear whether he would return to the duties of the rector. The anxious wait lasted for a long time, but when he recovered, he became rector again although his health was undermined. He died in the Central Committee building, where he went to present a draft of a certain report. They talked to him very sharply, and Ivan Georgievich had an angina in the lobby. He fell to the floor. Instead of calling for medical help, the guard began to lift him up, saying that it was not permitted here, and tried to put him on a chair. Petrovsky died there, in the lobby of the Central Committee building.

For me, Petrovsky is an unattainable model. I perceive his life as a victory. Not only the victory of a great scientist over difficult problems, but also the victory of good over evil, especially difficult in those years.

English version/Russian version

Истории о великих математиках. Иван Петровский

Иван Георгиевич Петровский (1901–1973)

Выдающийся советский математик и деятель отечественного образования. С 1940 по 1944 был деканом механико-математического факультета, с 1951 по 1973 год — ректором Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. К числу основных областей научных исследований относятся теория дифференциальных уравнений в частных производных, качественная теория обыкновенных дифференциальных уравнений, алгебраическая геометрия, теория вероятностей, математическая физика. Герой Социалистического Труда. Награжден пятью орденами Ленина, тремя орденами Трудового Красного Знамени, а также медалями и иностранными орденами: венгерским орденом Труда I степени, орденом ГДР ”За заслуги” I степени, болгарским орденом Кирилла и Мефодия I степени, французским орденом Почетного легиона. Лауреат двух Сталинских премий. Почетный доктор Карлова университета (Прага), Бухарестского, Лундского, Софийского университетов, иностранный почетный член Академии СРР.

Рассказывает Юлий Сергеевич Ильяшенко, доктор физико-математических наук, профессор математического факультета Высшей школы экономики, ректор Независимого московского университета

Петровский был уникальным человеком. Прекрасных математиков в это время было немало, и можно спорить, кто из них первый. Обычно называют Колмо­горова. Но не было ни одного человека, который совершил столько добрых дел, сколько Петровский. И именно это восхищает меня в нем, и именно поэтому я о нем решил рассказывать. Кроме того, Петровский — мой математический предок: он учитель одного из двух моих учителей, Евгения Ландиса (второй мой учитель — Владимир Арнольд, ученик Колмогорова).

Иван Георгиевич прославился тремя сторонами своей жизни. Во-первых, он был великий математик, во-вторых, великий ректор Московского университета, строитель и созидатель, а третья его сторона — гуманитарная: необыкновенно сильная, чрезвычайно редкая и, может быть, не так ярко освещенная, как первые две. Во многих опубликованных текстах встречается фраза, что за свою жизнь Петровский сделал десять тысяч добрых дел. Существует такое выражение ”переломить судьбу”, и, как правило, судьба человека переламывается к худшему. Петровский имел власть, страсть и умение переламывать судьбы людей к лучшему. И об этом написано и сказано не так много. Поскольку времени с его смерти прошло уже немало, большая часть того, что он сделал, погружается в забвение, но кое-что записано, и, может быть, я немножко добавлю сегодня.

О Петровском-математике

Что сделал Петровский в математике? Есть несколько областей математики, которые вполне понятны широкой публике. Все знают, что такое окружность. А если нарисовать окружность на эластичном листе и растянуть его, из окруж­ности получится эллипс. Если посмотреть на Шуховскую башню, то она состоит из нескольких секций. Контуры этих секций — это гиперболы. Есть еще параболы — параболу прославил Алексей Николаевич Толстой в фанта­стической повести ”Гиперболоид инженера Гарина”. Но он, гуманитарий, перепутал гиперболу и параболу: свойствами отражателя, которые использовал инженер Гарин, обладает параболоид, а не гиперболоид.

Параболы, гиперболы и эллипсы к нашей практической жизни имеют прямое отношение. Вот еще одна иллюстрация того, что такое эллипс. На столе стоит стакан. Он круглый. Если вы на него смотрите сверху и сбоку, вы видите, что его верхний край — эллипс, а не окружность. Оказывается, что у этих понятий есть невероятно глубокое развитие в математике, причем в двух направ­ле­ниях — в так называемой теории алгебраических кривых и в теории уравнений с частными производными.

Уравнения с частными производными тоже описывают процессы, с которыми мы постоянно сталкиваемся в повседневной жизни. Вот я сейчас говорю, а вы меня слышите. Это работает волновое уравнение. Оно относится к числу гиперболических. Если вы возьмете в руку холодный стакан, постепенно ваша ладонь начнет остывать, а стакан — нагреваться. Так работает уравнение теплопроводности, и оно параболическое. Если вы натянете мыльную пленку на проволочный контур, то она примет равновесную форму, которой заведует эллиптическое уравнение. Эти уравнения — частные случаи огромной физиче­ской реальности, которую описывает огромная же математическая теория.

В полном систематическом виде эту теорию создал Петровский в конце 30-х и начале 40-х годов. Он разделил уравнения с частными производными на эллиптические, гиперболические и параболические. Одна из самых знаме­нитых его работ — это работа о лакунах. ”Лакуна” по-гречески ”пробел”, ”отверстие”, ”промежуток”. Суть дела в следующем. Если вы закричите и ваш крик будет длиться долго, то удаленный свидетель не услышит звука, когда вы начали кричать, но потом звук докатится до него — он бу­дет слышать его некоторое время, и затем звук прекратится. Это так назы­ваемая лакуна в распространении звуковой волны. Она прошла, и ее больше нет — пустота, лакуна. Если бы наше пространство было двумер­ным, что, конечно, очень трудно вообразить, и мы жили бы на плоскости, то те же самые уравнения дали бы другой эффект. Крик никогда не закончился бы: дойдя до удаленного слушателя, он продолжал бы длиться бесконечно, все более и более затихая, но продолжая звучать. Тем самым уравнение распространения звука — волновое уравнение — в двумерном и трехмерном пространстве ведет себя по-разному. И в самом общем виде этот эффект исследован Петровским.

Он изучил большой класс гиперболических уравнений с частными произ­водными и выделил среди них те, которые обладают лакунами, и те, которые ими не обладают. Мой учитель Ландис рассказывал, что эта работа стоила Петровскому такого напряжения, что некоторое время его близкие видели у него физические признаки утомления.

Можно сказать несколько слов про алгебраические кривые. И эллипс, и пара­бола, и гипербола задаются уравнениями. И эти уравнения студенты изучают на первом курсе далеко не только математических факультетов. Но урав­нения можно усложнять. Можно усложнять постановку задачи об эллипсах, пара­болах и гиперболах, и так мы придем к одной из знаменитых проблем ХХ века, поставленных математиком Давидом Гильбертом . Петровский эту проблему в очень большой степени решил и, в частности, исправил ошибку, которую сделал сам Гильберт. А Гильберт был одним из величайших математиков на границе XIX и ХХ веков.

Могу рассказать один курьезный случай. Слушая какой-то доклад, Петровский особенно оживился, когда рассказывали некоторую теорему. Он сказал: ”Очень симпатичная теорема — чья она?” — ”Да она ваша, Иван Георгиевич”, — ответил докладчик.

О деканстве Петровского

Петровский был замечательным администратором. Ему принадлежит фраза ”Административную работу можно поручать только тем, кто ее ненавидит”. И он как администратор сделал невероятно много. Еще не достигнув сорока лет, он был избран деканом недавно образованного тогда мехмата — механико-математический факультет Московского университета выделился из физико-математического факультета. Время деканства Петровского пришлось на Вели­кую Отечественную войну. Петровский руководил эвакуацией мехмата в Таш­кент, а затем — в Ашхабад и в Свердловск. Петровский заботился о жизни сотрудников факультета и студентов в эвакуации. Петровский же организовал возвращение в Москву. И когда стало ясно, что победа не за горами и существо­вание факультета снова будет устойчивым, летом 1944 года Петровский попро­сил освободить его от должности декана.

О том, как Сталин назначил Петровского ректором

В 1951 году Иван Георгиевич был назначен ректором Московского универ­ситета и пробыл им 21 с лишним год, до самой своей смерти. В 1951 году полным ходом шло строительство нового здания на Воробьевых — тогда Ленинских — горах. Забота о строительстве, о том, как будут размещаться факультеты нового университета, во многом легла на плечи Петровского. И одновременно он заботился о том, чтобы учебный процесс гладко шел в старых зданиях.

Рассказывают, что ему неоднократно предлагали должность ректора и он отка­зывался. Наконец на каком-то совещании у Сталина зашел разговор о том, кто мог бы быть хорошим ректором МГУ, и Сталину сообщили, что есть Пет­ров­ский, но он отказывается. Тогда Сталин начертал своей рукой: ”Назначить Петровского ректором Московского университета”, и сомнения были сняты. И все же это назначение совершенно удивительно и непонятно. В те времена на ведущие посты выдвигались люди партийные и созвучные государственной идеологии. Петровский был человеком беспартийным и так им и оставался.

О кабинете на 9-м этаже

Петровский был невероятно доступен — к нему со своей проблемой мог прийти любой человек. Было примерно известно, в какое время нужно приходить. Человек поднимался или спускался на 9-й этаж, в предбанник кабинета Петровского, где сидели две пожилые и очень добрые секретарши старого интеллигентного образца. И они говорили, что через несколько минут Иван Георгиевич выйдет. Петровский стремительно выходил из своего кабинета и обращался к человеку, который его ожидал.

Ученики говорили ему: ”Иван Георгиевич, ректорство лишает вас возможности творить. Вы не хотите вернуться к научному творчеству?” Он отвечал: ”Если я перестану быть ректором, я сделаю еще несколько хороших работ; если я буду ректором, то таких работ в университете будет сделано тысячи”.

Об организации новых кафедр и поддержке опальных ученых

Петровский организовывал массу новых лабораторий и кафедр, да и факуль­тетов тоже, и в период его ректорства появилось 70 новых кафедр и более 200 лабораторий. Например, совершенно невозможно было создать на биофаке в 50-е годы кафедру генетики . Невозможно было привлечь на биофак таких гигантов, как Тимофеев-Ресовский. Петровский организовал кафедру физи­ческих методов в биологии на физфаке (я говорю приблизительное название), и там все опальные генетики совершенно легально читали лекции, в том числе Тимофеев-Ресовский. Господствующая система преследовала людей неарий­ского происхождения и вообще непартийных. Петровский все свои силы употреблял на то, чтобы талантливые люди оставались в университете. Например, чрезвычайно талантливых выпускников университета Пятецкого-Шапиро и Березина направили преподавать в среднюю школу и в школу рабочей молодежи. Но Петровский употребил свою власть на то, чтобы их сначала взяли на часть ставки, а потом перевели в университет на полную ставку.

Еще один случай противостояния антисемитизму

Мой учитель Ландис не был принят в аспирантуру, несмотря на то что прошел всю войну, имел ранения, военные награды и репутацию одного из талантли­вейших студентов на курсе. Но как еврея его не взяли в аспирантуру и напра­вили преподавать в школу рабочей молодежи в системе железнодорожного транспорта. В какой-то момент Петровский пригласил его работать в универ­ситет. Начальство сказало Ландису, что если он найдет себе замену, то его отпустят. Ландис нашел себе замену — его не отпустили. После этого история повторилась. Ему опять сказали, что если он найдет себе замену, то его отпустят. Он нашел себе вторую замену — его не отпустили. Тогда Петровский сказал ему, чтобы он просто прекратил ходить на эту работу и начинал рабо­тать в университете. Ландиса вызвали в так называемый линейный суд — суд железнодорожного ведомства. Петровский сказал ему ни в коем случае на суд не являться. И в конце концов справедливость восторжествовала: Ландис стал сотрудником университета, а железнодорожное ведомство прекратило свои претензии.

О способе брать на работу способных выпускников

Пожалуй, еще более выразительным является тот способ, которым Петровский брал на работу наиболее способных выпускников аспирантуры. Это касалось и Владимира Арнольда, и Якова Синая, и Дмитрия Фукса, и многих других. Меня тоже коснулся этот способ. После окончания очной аспирантуры нужно было проходить процедуру распределения. Согласие на то, чтобы человека взяли в университет, должны были дать три организации: профком, партком и администрация. Для людей, которые не отличались общественными заслу­гами и грешили, так сказать, непокровительствуемой национальностью, пройти эту процедуру было практически невозможно. Петровский эту проце­дуру обошел. Примерно за полгода до окончания аспирантуры он переводил аспиранта в заочную аспирантуру и своей властью ректора брал его сотруд­ником в университет. Удивительным образом эта схема не была заблокиро­вана. Таким способом Петровский набрал ядро сотрудников мехмата золотых годов.

О мехмате парткома и мехмате Петровского

Я работал на мехмате с 1968 года и продолжаю работать сейчас, то есть 50 с лишним лет, и мой доперестроечный опыт сводится к тому, что было два мехмата: мехмат парткома и мехмат Петровского — огромная сила, тот самый золотой состав факультета, общность людей талантливых и едино­душ­ных, которые благодаря власти Петровского могли реализовать заложенные в них дарования. Вопреки мехмату парткома, мехмат Петровского приобрел огромную силу и прославился на весь мир.

О письме 99-ти и конце золотого века

В 1968 году многие сотрудники мехмата подписали письмо в защиту матема­тика и диссидента Александра Есенина-Вольпина: так противостояние властей и интеллигенции наконец докатилось до мехмата. Началось с того, что писа­телей Юлия Даниэля и Андрея Синявского, которые публиковали свои произ­ведения за границей под псевдонимами и чьи псевдонимы были наконец раскрыты, судили и приговорили к тюремным срокам. Диссидент Александр Гинзбург написал, точнее скомпоновал, ”Белую книгу”, собрав в ней все отзывы о процессе Даниэля и Синявского — от самых коммунистических до самых буржуазных, — и сделал эту книгу достоянием гласности. Хотя он не скрывался и хотя в книге были только документы, его тоже привлекли к суду. Суд был открытый, но открытый по-советски — все места были предо­ставлены своим. Есенин-Вольпин отправился на Петровку, 38, с требованием, чтобы ему выдали пропуск на этот суд. С Петровки,38, его отправили в сума­сшедший дом. И тут математики всколыхнулись и написали очень резкое письмо в защиту Есенина-Вольпина. Подписи под ним поставили 99 человек.

Колесо истории, вращаясь, наконец накатилось на мехмат. Разразилась гроза: партком университета написал жалобу в ЦК о том, что Петровский развалил идеологическую работу в университете. После этого началось разрушение мехмата Петровского. Порядки на факультете резко переменились. Ефимова, который был деканом золотого времени на мехмате, сменил механик Огиба­лов — человек преклонных лет, который в 1937 году был парторгом на мехмате. Начался антисемитский прием на мехмате — об этом я написал очерк ””Черное 20-летие” мехмата МГУ”. Этот период длился 20 лет. Арнольд передавал слова Петровского: ”Я не хотел бы видеть своими глазами, как разрушается дело моей жизни”.

Но дело жизни Петровского не было разрушено. Лучшие традиции мехмата в меру сил воплотил Независимый университет. А сейчас эти традиции воплощает матфак Вышки. Кроме того, огонь, зажженный Петровским на мехмате, никогда полностью не угасал. Хочется надеяться, что сейчас он разгорается с новой силой.

О давлении системы и борьбе с ним

Увы, Петровскому как ректору приходилось делать вещи, которые он нико­гда бы не сделал, если бы на него не оказывалось давление. Например, власти решили очень жестоко расправиться с теми, кто подписал письмо в защиту Есенина-Вольпина, — профессоров лишали профессорских званий. Петровский уговаривал тех, кто подписал, забрать свою подпись. Если человек забирал подпись, никаких репрессий к нему не применялось. Но по отношению к тем, кто проявлял твердость и отказывался забрать подпись, Петровский вынужден был осуществить указание сверху, этих людей наказать — несомненно, против собственного желания. Ученики ему говорили: ”Иван Георгиевич, что вы де­лаете?” Он отвечал: ”Я легко могу сделать так, как вы мне советуете, но тогда я через три дня перестану быть ректором”.

Петровский постоянно жил в борьбе со своим окружением и со всей системой в целом, несмотря на то что это была одна сторона его жизни. Другая сторона состояла в том, что он укреплял и создавал силу и славу нашей страны и науки, и система это вполне принимала и этого же хотела. Так что жизнь Петровского была в определенном смысле двойственной — и в согласии с системой, и в по­стоянном противоборстве с ней. Недаром Петровский был не только ректором МГУ, но и членом Президиума Верховного Совета СССР.

О работе дворником в детском саду

Люди не рождаются великими математиками — они ими становятся. И мне хочется сказать несколько слов о ранних годах жизни Петровского. Он родился в 1901 году. Ему было 16 лет, когда грянула революция. В 1918 году он вернулся в свой родной город Севск, за пределами которого уже начинал учиться. Он происходил из купеческой семьи и понимал, что его семья принад­лежала к тому социальному слою, который во время революции подвергался репрес­сиям. Он сказал, что им надо уезжать из Севска как можно дальше и туда, где их никто не знает. Семья уехала в Елисаветград и спаслась.

Несколько лет спустя Петровский пошел работать дворником в детский сад. Меня это долгое время удивляло, пока наконец я не узнал причину. Годовая работа дворником изменила социальный статус Петровского: из купеческих детей он стал пролетарием и как таковой мог поступить в высшее учебное заведение. Это ограничение было совершенно не формальным — например, мой отец, родившийся в дворянской семье, так и не получил высшего образо­вания и защитил кандидатскую диссертацию, а потом и докторскую, не имея университетского диплома. В детском саду Петровский познакомился со своей будущей женой Ольгой Афанасьевной, которая была заведующей этим садом, и это определило его судьбу на все дальнейшие годы.

О математике, поразившей своей красотой

В юности, еще до работы дворником, он читал книгу Дирихле, которая его поразила своей красотой и навсегда приковала к математике. После этого он решил поступать на математический факультет, и в 1922 году он поступил на мехмат, тогда физмат. В 1927 году он приветствовал Первый Всесоюзный съезд россий­ских математиков от имени студенчества, тогда же поступил в аспирантуру к профессору Егорову, которую и окончил в 1930 году. 1930 год для Егорова был трагическим. Егоров был убежденный монархист, не скрывал своих убеждений и был арестован. Через год он скончался в тюремном госпитале в Казани. Петровский никогда не боялся говорить о том, что он ученик Егорова, несмотря на то что в те времена это было опасно. Это несколько слов о том, как вырастал в свой реальный масштаб Петровский.

О том, как Петровский помогал людям

Я расскажу несколько историй, которые не вошли в публикации и которые я слышал от разных людей. Некий студент в 40-е годы участвовал в фило­софском кружке, члены которого собирались и изучали немарксистских философов. Их всех посадили. Счастливым образом герой нашего рассказа вышел из лагеря всего лишь через пять лет. Он пробовал восстановиться в университете — его посылали от одного проректора к другому, и так он ходил по кругу, которому не было видно конца. Наконец он пришел на прием к Пет­ровскому и рассказал свою историю. Петровский спросил: ”Вы можете дока­зать, что вы были реабилитированы, а не амнистированы?” Тот сказал: ”Могу”. И Петровский написал приказ о его восстановлении. ”Реабилитирован” озна­чает ”признан невиновным”, а ”амнистирован” означает ”прощен”, то есть вина не снята, а человека просто больше не наказывают.

Другую историю мой коллега рассказал мне много лет спустя после того, как она произошла с ним и его матерью. На четвертом курсе мехмата рассказчик пытался решить какую-то проблему, сделать что-то выдающееся. У него ничего не получилось, он плюнул на все и ушел в геологическую экспедицию. И его как задолжника, не сдавшего сессию, должны были отчислить. Его мама пошла к Петровскому, взяв зачетку, и рассказала Ивану Георгиевичу всю историю, объяснив, что сын ее отлично учился, и в доказательство показав зачетку. Но по ошибке она взяла не его зачетку, а зачетку своей дочери. Петровский не рассердился и, несмотря на этот ляпсус, тут же отдал приказ о восстановлении.

Еще один эпизод записан Владимиром Михайловичем Тихомировым. Профес­сорам университета выдавали квартиры в новом университетском доме. Николаю Владимировичу Ефимову, тогда еще не декану мехмата, а просто профессору, выдали квартиру на девятом этаже. Петровский знал, что у его дочери больное сердце: он сделал поправки в списке, квартира перешла на третий этаж.

О десяти тысячах добрых дел

Иосиф Самуилович Шкловский, ознакомившись с деятельностью Петровского, посчитал, что за свою жизнь тот сделал десять тысяч добрых дел. Когда я обдумывал деятель­ность Петровского, его отношение к себе и к людям, мне стало казаться, что такую жизнь мог прожить только человек, живущий в мире христианства. Я знал, что ленинградский академик Ольга Александровна Ладыженская, ученица Петров­ского, была христианкой и этого не скрывала. Я спросил ее, был ли верующим Петровский. Она отвечала, что, конечно, да, и рассказала, в какую церковь он ходил, о том, как он вел свою христианскую жизнь. Удивительно, на какую высоту советская власть подняла беспартийного верующего и, очевидно, не в лад с ней действующего человека. Но слава богу, что это произошло, и хотя я советскую власть не люблю, но то, что она так поступила, говорит, несомненно, в ее пользу.

В 1969 году с Петровским случился тяжелый инфаркт, и было непонятно, вернется ли он к обязанностям ректора. Долго длилось тревожное ожидание, но, когда он поправился, он снова стал ректором, хотя, конечно, здоровье его было подорвано. Он скончался в здании ЦК, куда поехал представить проект некоего доклада. С ним поговорили очень резко, и в вестибюле у Ивана Георгиевича случился приступ стенокардии. Он упал на пол. Вместо того чтобы вызвать медицинскую помощь, охранник стал поднимать его со сло­вами, что здесь не велено, и старался посадить на стул. Петровский умер там же, в вестибюле здания ЦК.

Для меня Петровский — недостижимый образец. Его жизнь я воспринимаю как победу. Не только победу великого ученого над трудными проблемами, но и победу добра над злом, особенно трудную в те годы.